Экс-президент «Спартака» Андрей Червиченко жестко прошелся по западному кино и стримингу, признавшись, что сегодня сознательно переключился почти исключительно на российские фильмы и сериалы. По его словам, интерес к продукции Голливуда и зарубежных платформ у него практически исчез, а наибольшее раздражение вызывает популярный сервис Netflix.
По мнению Червиченко, отечественные картины ближе ему и по духу, и по содержанию. Он отметил, что уже давно делает выбор в пользу российских проектов: сюжеты и герои кажутся ему более понятными, а ситуации — жизненными. В отличие от американского кино, где, как считает бывший президент «Спартака», все чаще доминируют шаблоны и предсказуемые ходы, в российских лентах он видит отражение реальной повседневности.
Особенно резко Червиченко высказался о Netflix. Он заявил, что этот сервис «сделал все, чтобы его невозможно было смотреть», употребив при этом грубые выражения и оскорбительные формулировки в адрес темнокожих актеров и представителей ЛГБТ. По его впечатлениям, платформе важнее не история и драматургия, а демонстративное следование повестке и определенным социальным трендам. Из-за этого, по мнению Червиченко, фильмы и сериалы теряют естественность и превращаются в набор обязательных элементов.
Он также подчеркнул, что многие западные сценарии стали, как ему кажется, излишне механистичными. Червиченко даже предположил, что создаются они словно с помощью искусственного интеллекта: уже к тридцатой минуте, по его словам, зрителю понятно, как будут развиваться события до самого финала. Отсутствие неожиданностей, однотипные персонажи и повторяющиеся сюжетные ходы, считает он, делают просмотр скучным и формальным.
В качестве противопоставления он приводит российское кино, которое, по его мнению, сохраняет драматическую интригу и не так зациклено на политкорректности. Червиченко утверждает, что в отечественных сценариях больше места отведено человеческим характерам, конфликтам, внутренним переживаниям, а не только внешним эффектам. Это, по его словам, и удерживает внимание — зритель не чувствует, что ему навязывают определенную модель поведения или мышления.
Отдельно бывший глава «Спартака» отметил, что российские картины кажутся ему более реалистичными в плане действия и насилия. В пример он привел сериал «Константинополь». По словам Червиченко, там, если героев убивают, это показано жестко и без прикрас, как это могло бы происходить в действительности. В отличие от многих американских боевиков, где, как он выразился, «стреляют по двадцать раз и ни в кого не попадают», в российском проекте, на его взгляд, сохранено ощущение реальной опасности и последствий.
Червиченко подчеркнул, что совершенно не страдает от отсутствия западных премьер в прокате. Он заверил, что не испытывает никакого дискомфорта из‑за того, что новые зарубежные фильмы сейчас мало доступны: по его словам, отечественного контента более чем достаточно, чтобы заполнить экранное время. При этом он добавил, что устал от однотипности голливудских историй и не видит причин специально искать обходные пути, чтобы посмотреть то, чего в кинотеатрах нет.
Фактически его позиция сводится к тому, что российский зритель уже может не ориентироваться на западный рынок как на безусловный ориентир качества. Червиченко убежден, что за последние годы индустрия в России заметно выросла, а сериалы и фильмы, ориентированные на местную аудиторию, стали выглядеть убедительнее и честнее. Он подчеркивает, что именно в локальном контенте зритель узнает себя, свои проблемы, привычный быт и реалии, а не условный «универсальный» мир, созданный под мировую аудиторию.
При этом важно понимать, что столь резкие оценки в адрес Netflix и западного кино отражают в первую очередь личный вкус и мировоззрение Червиченко. Его раздражение вызывает не только художественная часть — спецэффекты или актерская игра, — но и то, как меняется культурный акцент. Он видит в этом не развитие, а навязывание определенных ценностей, из‑за чего, по его мнению, страдает сама история и исчезает естественный конфликт.
Критика в адрес западных стримингов часто связана с ощущением перенасыщения повесткой и повторяемости: многие зрители жалуются, что крупные платформы выпускают десятки проектов, но по-настоящему ярких и оригинальных среди них немного. Слова Червиченко ложатся на эту волну недовольства: он интуитивно формулирует запрос части аудитории — на более «земное» кино, без избыточной идеологизации и штампов.
Одновременно с этим его восторг от российских фильмов и сериалов показывает, как за последние годы изменилась роль отечественного контента. Если раньше многие зрители воспринимали голливудские блокбастеры как безусловный стандарт индустрии, то теперь часть публики осознанно делает выбор в пользу национального продукта — кто‑то из-за ограничений, кто‑то из‑за интереса к своим историям. Именно на такую аудиторию и опирается взгляд Червиченко: он подчеркивает, что ему комфортнее следить за сюжетами, в которых действуют знакомые типажи, звучит привычный язык, а социальные конфликты связаны с реальностью, понятной без перевода.
Еще один важный момент в его словах — критика предсказуемости. Зритель все чаще устает от фабричных сценариев, где структура сюжета будто собрана по шаблону: завязка, формальный конфликт, обязательный твист и ожидаемая развязка. Червиченко видит в этом продукт конвейера и потому иронизирует, что такие истории могли бы писать алгоритмы. В противоположность этому он хвалит российские проекты за неожиданные повороты и готовность к жестким, некомфортным решениям — например, когда персонажа действительно убивают, а не спасают в последний момент ради «хэппи-энда».
В целом его высказывания укладываются в более широкий тренд — поиск «своего» контента внутри страны. Для части аудитории именно это становится ответом на усталость от глобальной культуры, где многие сериалы и фильмы будто сделаны «для всех и ни для кого». Червиченко, выступая в роли зрителя, а не футбольного функционера, демонстративно выбирает российские фильмы и сериалы как альтернативу, подчеркивая, что не чувствует себя обделенным без голливудских премьер и западных стримингов.